Три простых истории: о Марлоне Брандо, Луи Армстронге и Махмуде Эсамбаеве.

Ма́рлон Бра́ндо  (англ. Marlon Brando; 3 апреля 1924, Омаха — 1 июля 2004, Лос-Анджелес) — американский актёр кино и телевидения, режиссёр и политический активист. Современными киноведами считается одним из величайших актёров в истории.  Актёр занял четвёртое место в списке «100 величайших звёзд кино за 100 лет», составленном Американским институтом киноискусства, и вошёл в список ста наиболее влиятельных людей XX века по версии журнала Time. В его активе содержались два «Оскара» (1955, 1973), «Золотых глобуса» (1955, 1973) и три награды Британской киноакадемии (1953, 1954, 1955).    Вне актёрской деятельности Брандо был заядлым политическим активистом, поддерживавшим, в основном, Движение американских индейцев и за гражданские права чернокожих.                                                                                                                                                                                                                                                   Из Википедии.

Брандо родился 3 апреля 1924 года в городе Омахе (штат Небраска) в весьма неблагополучной семье. Как говорил сам артист: «Я происхожу из семьи потомственных ирландских алкоголиков. В нашем роду пили все. Мой дядя, дед, обе мои сестры, мать, отец…»

Отцом Марлона был торговец крупным рогатым скотом, а матерью — бывшая актриса. Оба родителя могли дать фору друг другу в любви к зеленому змию, и потому маленькому Марлону (или Бадди, как звали его в детстве) частенько приходилось искать обоих по ближайшим кабакам. Несколько раз мать после неудавшихся попыток самоубийства привозили домой в полумертвом состоянии. И все же, несмотря на все ее «подвиги», именно Марлон всегда заступался за мать, когда отец пытался научить жену уму-разуму. Пару раз мальчику даже приходилось хвататься за охотничье ружье сорок пятого калибра, висевшее на стене. Однако мать так и не оценила благородных порывов своего отпрыска. В начале 30-х она попросту сбежала из дома к своему очередному любовнику, а отец после этого впал в глубочайшую депрессию, то бишь запой. Марлона взяли на воспитание две его тетки-алкоголички (чуть позже мать вернется в семью, однако своего поведения в лучшую сторону не изменит).

В школе Марлон учился плохо, а когда подрос, то вовсе превратился в закоренелого двоечника и хулигана. В конце концов из школы его исключили. Тогда отец силком отправил сына продолжать образование в военную академию в Миннесоте, в которой некогда учился сам. Новое место обитания Марлону не понравилось с первых же дней, он называл его «военно-сумасшедшим домом». Ему оставалось отучиться там всего лишь 12 дней, когда руководство училища приняло решение исключить его за аморальное поведение. По слухам, аморалка заключалась в том, что Марлон пытался склонить к сожительству одного из кадетов.

Несмотря на категорический запрет отца, в 1943 году Марлон уезжает в Нью-Йорк учиться на актера. Он поступает в театральный класс Школы социальных исследований, а чуть позже — в Актерскую студию. Через год он дебютировал на Бродвее в пьесе «Я люблю маму». (Кстати, собственная мама Марлона отправилась вместе с ним в Нью-Йорк и какое-то время поддерживала его в стремлении завоевать театральный Олимп). Затем были роли в спектаклях: «Гедда Габлер», «Кафе для водителей грузовиков», «Кандид», «Флаг поднят». Но настоящий успех пришел к Брандо в 1947 году, когда он сыграл роль наглого и похотливого Стенли Ковальского в спектакле «Трамвай Желание» по пьесе Теннеси Уильямса. Кстати о похоти. Сам Брандо слыл в своей среде бо-о-ольшим любителем прекрасных дам. Правда, длительными отношениями он себя ни с кем не связывал, предпочитая мимолетные встречи либо со своими фанатками (многие из них оставляли на его столе в гримерке свои телефоны, адреса и даже ключи от квартир), либо партнершами по сцене.

Дебют Брандо в кино состоялся в 1950 году: в фильме Фреда Циннемана «Мужчины» он сыграл парализованного инвалида Второй мировой войны, передвигавшегося в коляске. Роль хоть и была замечена критиками, но не принесла актеру шумного успеха. Он пришел через год, когда режиссер Э. Казан перенес пьесу Т. Уильямса «Трамвай Желание» на широкий экран. Брандо вновь сыграл в нем Стенли Ковальского. Окрыленный успехом, Казан пригласил Брандо на главную роль — крестьянского вождя мексиканской революции Сапаты — в свою следующую картину — «Да здравствует Сапата!». Фильм был удостоен премии Британской киноакадемии и Главного приза на V кинофестивале в Каннах. После этих двух столь значительных актерских достижений предложения посыпались на Брандо со всех сторон. Он предпочел выбрать одно — снялся в роли молодого бунтаря в фильме Л. Бенедека «Дикарь» (1953). И не прогадал: фильм мгновенно сделал его кумиром молодежи, которая, подражая его герою, оделась в черные кожаные куртки, джинсы, заправленные в сапоги, низко надвинутые на глаза кепки и пересела на мотоциклы. Еще год спустя Брандо снялся в фильме Э. Казана «В порту», который принес ему премию «Оскар». Это был пик славы молодого актера.

                                                                                                                                                            Федор Раззаков «Марлон Брандо. Великий и ужасный».

 Не все знают, что выдающийся американский актер Марлон Брандо – для нескольких поколений актер №1 в своей профессии, – рос среди евреев, сформировался под влянием евреев и пронес симпатию  к ним через всю жизнь. Создавший незабываемые образы во многих знаковых фильмах, таких как «Крестный отец», «Апокалипсис now», «Последнее танго в Париже», обладатель двух  Оскаров, пишет о евреях в своих мемуарах «Песни, которым не научила меня мать»:

Я посещал Новую школу социальных исследований всего год, но что это был за год! Школа и сам Нью-Йорк стали убежищем для сотен удивительных евреев из Европы, сбежавших из Германии и других стран перед Второй мировой войной и во время нее. Эти люди невероятно обогатили интеллектуальную жизнь города — наверное, за сравнимый отрезок времени никогда и нигде не случалось ничего подобного. Эти евреи в значительной мере воспитали меня. Я жил среди евреев. Они были моими учителями, они были моими работодателями, они были моими друзьями. Они ввели меня в мир книг и идей, о существовании которых я и не подозревал. Я проводил с ними ночи напролет — задавал вопросы, спорил, испытывал себя, понимал, как мало я знаю, насколько я косноязычен и насколько поверхностным было мое образование. Я даже не закончил колледжа, а многие из них получили ученые степени в лучших европейских университетах. Я чувствовал себя тупицей, мне было стыдно, но они поощряли мое стремление учиться всему подряд. Они пробудили во мне жажду информации. Я поверил, что, если я узнаю больше, я стану умнее, со временем я понял, что это не так. Я читал Канта, Руссо, Ницше, Локка, Мелвилла, Толстого, Фолкнера, Достоевского и десятки других авторов, многие их которых так и остались для меня непонятными.

Новая школа стала промежуточной остановкой на пути многих выдающихся еврейских интеллектуалов из Европы, которые затем обосновались на факультетах Принстонского, Йельского, Гарвардского университетов. Это были сливки европейской науки, учиться у таких людей было настоящим чудом. Одной из величайших загадок, всегда занимавших меня, было то, каким образом евреи, составляющие такое крохотное меньшинство среди населения земли, смогли достичь таких высот и отличиться в стольких различных областях: в науке, музыке, медицине, литературе, искусстве, бизнесе и так далее. Если перечислить самых влиятельных людей за два последних столетия, в первой тройке окажутся Эйнштейн, Фрейд и Маркс — все евреи. И в этом списке будет еще много евреев, хотя они составляют менее трех процентов населения США. И все они — потрясающие люди. Представьте себе преследования, которым они подвергались веками: погромы, сожжение храмов, набеги казаков, уничтожение целых семей, рассеяние народа и Холокост. После Диаспоры они не имели своих земель и святынь в большинстве стран мира; им запрещали участвовать в выборах и указывали, где они должны жить. Однако их культура выжила, и процент состоявшихся людей среди евреев выше, чем среди любого другого народа в мире.

Какое-то время я думал, что в основе успешности евреев лежит поразительное богатство генов, образовавшееся на Ближнем Востоке за миллиарды лет эволюции. Позже я понял, что моя теория неверна, потому что после Диаспоры возникли две совершенно не похожие друг на друга группы евреев — ашкенази и сефарды. Испанские евреи не имели ничего общего с российскими, по сути дела, они даже не могли общаться между собой. Российские евреи были изолированы от немецких, которые считали себя обособленной и самой высшей группой, а евреи Восточной Европы совершенно не походили на евреев-сефардов. Кроме того, на протяжении многих веков заключалось такое количество смешанных браков, что объяснить это явление чисто генетическими факторами невозможно.

Поговорив со многими евреями, почитав об истории и культуре еврейского народа, я, наконец, пришел к выводу, что еврейство — это скорее культурный, нежели генетический феномен. Это состояние ума. На идиш есть такое слово: » seychel», дающее ключ к пониманию самых глубинных аспектов еврейской культуры. Оно означает «стремиться приобрести новые знания и оставить после себя мир лучше, чем он был при твоем появлении». Евреи придают огромное значение образованию и труду, и эти ценности передаются из поколения в поколение. Насколько я знаю, подобный динамизм и стремление к совершенству свойственны еще только нескольким азиатским культурам. Вероятно, фантастические успехи евреев можно объяснить именно этой культурной традицией наряду с иудаизмом, тем единственным, что осталось неизменным в годы рассеяния еврейского народа по всему свету.

Традиции, передававшиеся через Тору и Талмуд, каким-то образом помогли евреям осуществить предначертанную им судьбу «избранного народа», о чем свидетельствуют поразительные успехи в столь многих областях. Но какими бы ни были причины этого успеха, я не мог считать себя образованным человеком, пока не столкнулся с ними. Они подарили мне понятие культуры, оставшееся со мной на всю жизнь

***********************************************************************************************

Луи́ А́рмстронг (англ. Louis Daniel «Satchmo» Armstrong; 4 августа 1901, Новый Орлеан, Луизиана — 6 июля 1971, Нью-Йорк) — американский джазовый трубач, вокалист и руководитель ансамбля. Оказал (наряду с Дюком Эллингтоном, Чарли Паркером, Майлсом Дейвисом и Джоном Колтрейном) наибольшее влияние на развитие джаза и много сделал для его популяризации во всем мире

 Луи, как называли его на креольский манер, родился в беднейшем негритянском районе Нового Орлеана. Рос в неблагополучной семье (мать — прачка, отец — рабочий-поденщик). Его отец бросил семью, когда мальчик был ещё младенцем. Мать стала проституткой, и мальчика вместе с младшей сестрой Беатрис отдали на воспитание бабушке Джозефине, которая ещё помнила времена рабства. Спустя некоторое время мать Армстронга, Мэйэнн, забрала Луи, но должного внимания ему никогда не уделяла. Армстронг с детства занимался развозом угля, продажей газет и другой подобной работой.

Из Википедии.

                                                                                                                                                                                                                                      Из       

Году в 1907-м по улицам Сторивилла, гнуснейшей трущобы Нового Орлеана, бегал вместе с другими негритятами мелкий   черный как сапог пацаненок. Отец мальчишки давно исчез в неизвестном направлении. Мать, родившая его в шестнадцать, пыталась прокормиться мытьем полов. Иногда вместе с сыном отправлялась на охоту: подбиралана рынке выкинутые подпорченные продукты, срезала гниль и продавала в незатейливые забегаловки. Нищета царила беспросветная, прокормить таким образом двух детей — занятие не так чтобы очень, и Мэри подрабатывала более денежным способом — Сторивилл был известным кварталом красных фонарей.

Когда мальчишке исполнилось шесть, он познакомился с соседом-старьевщиком. «Эй, — окликнул тот его однажды со смешным акцентом, — не хочешь заработать пару центов? Помоги разобрать это шмотье». Старьевщик был белый, но этим нисколько не кичился.Его семья недавно иммигрировала в Америку из Литвы. Пара центов за работу были честно выплачены, и на следующий день негритенок опять с надеждой крутился возле тележки старьевщика. В конце концов он стал в семье Карновских чем-то вроде третьего сына, только для разнообразия — черного. Разъезжал с Алексом, старшим сыном Карновского, по улицам, скупая тряпки, пустые бутылки и прочий хлам. С другим сыном, Морисом, продавал по вечерам уголь проституткам, сконфуженно поглядывая на их прелести. Вечером семья садилась ужинать и, как само собой разумеющееся, звала помощника: «Теперь садись с нами за стол и поешь так же хорошо, как поработал». Когда он ложился спать, жена старьевщика пела ему русскую колыбельную, и он подпевал ей. Позже он научился петь и играть множество русских и еврейских песен. Вспомните, «Очи черные» и звук его трубы и невероятный силы и красоты голос.

Карновские переглядывались: «Вот господь талант дал». Он фактически не вылезал от них, спал, ел, смотрел, как они дружно живут. Наслаждался – ощущением семьи, добротой, лаской, заботой. И поражался контрасту со своими соплеменниками. Поражался, как быстро евреи смогли превратить доставшуюся им развалюху в маленький, но аккуратный домик. Как вкусна была еда, которую готовила жена старьевщика. Как чисто они жили. И главное – как они все вкалывали. Без жалоб, без нытья – и не теряя доброжелательности. Они научили его вставать в пять утра и сразу браться за работу. Через шестьдесят лет в 1969 году, разочарованный ухудшением отношений между афроамериканским и еврейским сообществами сын черной проститутки, безотцовщина из квартала красных фонарей  написал: : «Я восхищаюсь еврейским народом. Их мужеством, особенно на фоне того, что им приходилось переносить. Мне было всего семь лет, но я прекрасно видел, как безбожно относились белые к этой семье. Даже к черным относились лучше. Да и в целом у черных было больше возможностей. Но мы ленивы – и все еще таковы». Как-то раз старьевщик подарил ему жестяную дудку. Мальчишка дудел на ней так самозабвенно, что дудка сменилась на трубу. Стоила труба пять долларов. Часть он накопил, часть дал старьевщик. Старая, подержанная, потемневшая – но настоящая. Вы уже догадались, как звали этого мальчишку?   Это был   Луи Армстронг!

 У него была замечательная память, он помнил добро и помнил русско-еврейские колыбельные мелодии всю свою жизнь.Позже, когда он стал профессиональным музыкантом и композитором, он использовал еврейские мелодии, в таких, например, композициях, как St. James Infirmary and Go Down, Moses. Сюжеты из Танаха легли в основу таких композиций, как Ezekiel Saw de Wheel («Колеса Иезекииля»), Jonah and the Whale («Пророк Иона и кит»), Cain and Abel («Каин и Авель»). Самое знаменитое произведение Армстронга на библейскую тему — Go Down Moses («Сойди, Моисей») — цитирует текст книги Исход и, по признанию музыканта, посвящено как судьбе еврейского народа, так и непростому положению афроамериканцев.

Негритянский мальчик вырос и написал книгу о еврейской семье, усыновившей его в 1907 году. В память о них он до конца жизни носил Звезду Давида и рассказывал, что именно у этой семьи он научился «how to livereal life and determination.» В 1960 году известный фотограф Херб Снитцер запечатлел едущего в автобусе Армстронга с магендовидом на груди. Комментируя этот портрет, фотограф отметил: «Звезда Давида сопровождала его всю жизнь».На протяжении нескольких десятилетий менеджером Армстронга был еврей Джо Глейзер. К концу жизни великий джазмен пользовался услугами врачей-евреев, сумевших продлить его творческую карьеру. Известно, что любимым блюдом Армстронга была маца.

***********************************************************************************************

Махму́д Алисулта́нович Эсамба́ев (15 июля 1924 — 7 января 2000) советский чеченский артист балета, эстрадный танцовщик, хореограф, актёр. Народный артист СССР (1974 год), Герой Социалистического Труда (1984 год).                                                                                                              Махмуд Эсамбаев родился 15 июля 1924 года в предгорном селении Старые Атаги (ныне Грозненский район Чеченской республики). Выходец из тейпа Ишхой. Махмуд Эсамбаев танцевал с раннего детства. В 7 лет он уже плясал на свадьбах, куда его брала с собой мать.

В 19391941 годах учился в Грозненском хореографическом училище. В 15 лет начал танцевать в Чечено-Ингушском государственном песни и танца, в 19 лет  ансамбле— в Пятигорском театре музыкальной комедии. Так как юность Махмуда пришлась на годы Великой Отечественной войны, он танцевал во фронтовой концертной бригаде на передовой, на строительстве оборонительных сооружений, в военных госпиталях. В 19441956 годах Махмуд был солистом Киргизского театра оперы и балета в городе Фрунзе (семья была выслана в Среднюю Азию, как и другие чеченцы), где он исполнял главные партии в балетах «Лебединое озеро», «Бахчисарайский фонтан», «Спящая красавица».

                                                                                                                                                                                                                            Из Википедии

Мой отец чеченец и мама чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз. Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Её и только её я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше. — Мойше, — говорила она, — я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко. Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе. — Мойше! — кричала она. — Иди сюда. — Что, мама? — Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдёшь. — Хорошая смесь у Мойши, — говорили во дворе, — мама — жидовка, отец — гитлеровец.

Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам, Фире Марковне, Майе Исаaковне — они жили побогаче, чем мы, — и приносила мне кусочек струделя или еще что- нибудь.                                                                                                                — Мойше, это тебе. — Мама, а ты ела? — Я не хочу. Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши. Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селёдку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают: «Миша! Как ваша мама кормила нас всех!»

Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: «Завтра мы идём на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше».                                                                                                                                                                  Я уже хорошо танцевал и пел «Варнечкес». Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как Гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела «Варнечкес».                                                                                                                                                                                                            Мама говорила: «На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать».

Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы-шманцы. Мамочка говорила: «Сейчас Мойше будет танцевать». Я танцевал раз пять-шесть. Потом она говорила: «Мойше, а теперь пой». Я становился против неё и начинал: «Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..» Мама говорила: «Видите, какой это талант!» А ей говорили: «Спасибо вам, Софья Михайловна, что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские — ничего не знают по-еврейски». Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: «Жиденок, иди сюда, петь будем».
Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли. Мама спросила меня: — Мойше, скажи мне: русские — это народ? — Да, мама. — А испанцы тоже народ? — Народ, мама. — А индусы? — Да. — А евреи — не народ? — Почему, мама, тоже народ. — А если это народ, то почему ты не танцуешь еврейский танец? В «Евгении Онегине» ты танцуешь русский танец, в «Лакме» — индусский. — Мама, кто мне покажет еврейский танец? — Я тебе покажу. Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов. — Как ты покажешь? — Руками. — А ногами? — Сам придумаешь. Она напевала и показывала мне «Фрейлехс», его ещё называют «Семь сорок». В 7.40 отходил поезд из Одессы на Кишинёв. И на вокзале все плясали. Я почитал Шолом-Алейхема и сделал себе танец «А юнгер шнайдер». Костюм был сделан как бы из обрезков материала, которые остаются у портного. Брюки короткие, зад — из другого материала. Я всё это обыграл в танце. Этот танец стал у меня бисовкой. На «бис» я повторял его по три-четыре раза.

Мама говорила: «Деточка, ты думаешь, я хочу, чтоб ты танцевал еврейский танец, потому что я еврейка? Нет. Евреи будут говорить о тебе: вы видели, как он танцует бразильский танец? Или испанский танец? О еврейском они не скажут. Но любить тебя они будут за еврейский танец». В белорусских городах в те годы, когда не очень поощрялось еврейское искусство, зрители-евреи спрашивали меня: «Как вам разрешили еврейский танец?». Я отвечал: «Я сам себе разрешил». У мамы было своё место в театре. Там говорили: «Здесь сидит Мишина мама». Мама спрашивает меня: — Мойше, ты танцуешь лучше всех, тебе больше всех хлопают, а почему всем носят цветы, а тебе не носят? — Мама, — говорю, — у нас нет родственников. — А разве это не народ носит? — Нет. Родственники.

Потом я прихожу домой. У нас была одна комнатка, железная кровать стояла против двери. Вижу, мама с головой под кроватью и что-то там шурует. Я говорю:                                                                                                                                                                                                                                                — Мама, вылезай немедленно, я достану, что тебе надо. — Мойше, — говорит она из под кровати. — Я вижу твои ноги, так вот, сделай так, чтоб я их не видела. Выйди. Я отошел, но все видел. Она вытянула мешок, из него вынула заштопанный старый валенок, из него — тряпку, в тряпке была пачка денег, перевязанная бечевкой. — Мама, — говорю, — откуда у нас такие деньги? — Сыночек, я собрала, чтоб тебе не пришлось бегать и искать, на что похоронить мамочку. Ладно похоронят и так. Вечером я танцую в «Раймонде» Абдурахмана. В первом акте я влетаю на сцену в шикарной накидке, в золоте, в чалме. Раймонда играет на лютне. Мы встречаемся глазами. Зачарованно смотрим друг на друга. Идёт занавес. Я фактически ещё не танцевал, только выскочил на сцену. После первого акта администратор подает мне роскошный букет. Цветы передавали администратору и говорили, кому вручить. После второго акта мне опять дают букет. После третьего — тоже. Я уже понял, что все это- мамочка. Спектакль шёл в четырёх актах. Значит и после четвёртого будут цветы. Я отдал администратору все три букета и попросил в финале подать мне сразу четыре. Он так и сделал. В театре говорили: подумайте, Эсамбаева забросали цветами. На другой день мамочка убрала увядшие цветы, получилось три букета, потом два, потом один. Потом она снова покупала цветы.

Как- то мама заболела и лежала. А мне дают цветы. Я приношу цветы домой и говорю:                                                                                                                              — Мама, зачем ты вставала? Тебе надо лежать. — Мойше, — говорит она. — Я не вставала. Я не могу встать. — Откуда же цветы? — Люди поняли, что ты заслуживаешь цветы. Теперь они тебе носят сами. Я стал ведущим артистом театра Киргизии, получил там все награды. Я люблю Киргизию, как свою Родину. Ко мне там отнеслись, как к родному человеку. Незадолго до смерти Сталина мама от своей подруги Эсфирь Марковны узнала, что готовится выселение всех евреев. Она пришла домой и говорит мне: — Ну, Мойше, как чеченцев нас выслали сюда, как евреев нас выселяют ещё дальше. Там уже строят бараки. — Мама, — говорю, — мы с тобой уже научились ездить. Куда вышлют, туда поедем, главное — нам быть вместе. Я тебя не оставлю.

Когда умер Сталин, она сказала: «Теперь будет лучше». Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: «Скажи, Мойше, она тебя кормит?» (Это было ещё в годы войны).                                                                                                                       — Нет, — говорю, — не кормит. — А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана… — Мамa, у неё худые ноги. — А лицо какое красивое, а волосы… Подумаешь, ноги ему нужны. Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба. Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы.

Жена говорит:                                                                                                                                                                                                                                                         — Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить. — Нина, — говорю, — как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у неё есть такие часы. Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: «Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше». Это единственное, что она сказала в её адрес. У меня родилась дочь. Мама брала её на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: «Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо, она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать». Они с Ниной стали жить дружно.

Отец за это время уже сменил нескольких жён. Жил он недалеко от нас. Мама говорит: «Мойше, твой отец привёл новую никэйву. Пойди посмотри.» Я шёл.                                                                                                                                                                                                                                                          — Мама, — говорю, — она такая страшная! — Так ему и надо. Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У неё была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у неё: «Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадёт. месяц-другой без тебя». Как я её отговаривал: «Там же другой климат. В твоём возрасте нельзя!» Она говорит: «Мойше, я погощу немного и вернусь». Она поехала и больше уже не приехала.

Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти и обнять.

                                                                                                                                                   Литературная запись Ефима Захарова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

восемнадцать − восемнадцать =