Н. В. Гоголь или «Смех сквозь слезы».

Следует сразу же отметить, что в русско-украинской литературе (преимущественно прозе, создававшейся этническими украинцами по-русски на украинские темы) сохранился в целом отрицательный образ еврея, восходящий к антисемитским мотивам повести Н. Гоголя «Тарас Бульба», во многом определившей последующее карикатурное изображение евреев в русской литературе вплоть до погромной журналистики. Гоголевские карикатуры основаны на сомнительном рассказе из анонимной «Истории Руссов» (конец 18 — начало 19 вв.) о еврейских арендаторах православных церквей в Речи Посполитой. Изображая современных ему евреев — извозчиков, ремесленников и т.п. — ранний Гоголь дает в «Сорочинской ярмарке», «Шпоньке», «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и др. ранних повестях серию сравнительно безобидных карикатур, тяготеющих, однако к демонологической окраске. Евреи уже здесь примыкают у него к тому же разряду мелкой нечисти, что и другие инородцы — немцы, персы, цыгане. Но обращаясь к украинской истории, Гоголь заостряет клишированные обвинения (в т.ч. легенды о том, будто евреи арендовали православные церкви), доведя их до сгущенного развития в «Тарасе Бульбе». В обеих редакциях этой повести еврейский погром показан как справедливая кара, а погибающие евреи представлены в комическом виде. В вертепном по происхождению образе важнейшего еврейского персонажа — Янкеля — фарсовый комизм соседствует с почти дьявольским могуществом. Во второй редакции «Тараса Бульбы» Янкель становится уже хозяином и разорителем целой округи, а просьба Тараса отвезти его в Варшаву для свидания с приговоренным к казни Остапом мотивируется убеждением героя, что евреи все могут и даже черта способны провести. В Варшаве еврей Мордехай (прозванный «за мудрость» Соломоном), тщетно пытаясь спасти Остапа Бульбу, лишь неудачно подражает своему библейскому тезке и предшественнику Мордехаю в Книге Эсфири. Гоголевский персонаж тут намекает на особую близость избранного народа к Богу, которая на поверку оказывается мнимой. Здесь же, по польской барочной традиции, осмеивается пресловутая еврейская мудрость, воплощенная в прозвище Мордехая — Соломон.

В «Мертвых душах» с евреями-контрабандистами связан на раннем этапе своей карьеры Чичиков. Антисемитские выпады встречаются и во втором томе поэмы (тирады Муразова), где, под очевидным протестантским влиянием, они совмещаются, однако с контрастным восхвалением ветхозаветного Закона, олицетворяемого Костонжогло, который явно стилизован под Моисея. В набросках заключительной главы второго тома «Мертвых душ» генерал-губернатор, приказывая своим чиновникам прилежно изучать Библию, превозносит, по существу, ту же самую еврейскую мудрость, которая до того подверглась осмеянию в «Тарасе Бульбе» (хотя этот панегирик согласуется с косвенным отрицанием ее «богодухновенности»): «К стыду, у нас, может быть, едва отыщется человек, который бы прочел Библию, тогда как эта книга затем, чтобы читаться вечно, не в каком-либо религиозном отношении, нет, из любопытства, как памятник народа, всех превзошедшего в мудрости, поэзии, законодательстве, которую и неверующие, и язычники считают высшим созданием ума, учителем жизни и мудрости».

Письма Гоголя 1840-х гг., особенно письмо к Жуковскому, нередко содержат грубые выпады против еврейства, но в гоголевской публицистике, как и во втором томе «Мертвых душ», утопия грядущей Руси ориентирована на библейскую модель. По старому националистическому шаблону России отводится тут роль нового Израиля, а ее поэты замещают еврейских пророков.

Но все же следует отметить, что главным в образе еврея подчеркивались его смешные, карикатурные стороны. Смех бывает разным. Он может заключать в себе созидательное начало, освобождать мир от условностей и тем самым, по утверждению Д.С. Лихачева, готовить «фундамент для новой культуры — более справедливой». Такой смех «восстанавливает нарушенные… контакты между людьми». Но смех бывает и злым, разрушающим связи между людьми, унижающим человеческое достоинство. Такой смех означает победу зла и ассоциируется с дьявольским смехом. Характер смеха и сам факт его наличия или отсутствия в произведении несут важную информацию об авторской позиции и общественном сознании времени создания произведения.

В русской литературе XIX века евреи смеются редко: еврейские персонажи не смеются в творчестве Лажечникова, Гоголя, Гребинки, Булгарина, Пушкина, Лермонтова, Тургенева, в очерках Глеба Успенского и Ф. Решетникова, в произведениях Достоевского и Лескова. Зато сплошь и рядом они сами смешны в глазах как других персонажей, так и автора. Смеются, потешаются, хохочут над ними. При этом отсутствие евреев среди субъектов смеха не связано с тяжелыми условиями жизни, а являет собой семиотический знак определенного авторского отношения к еврейским персонажам. Так, в «Сорочинской ярмарке», «Ночи перед рождеством», «Тарасе Бульбе» Гоголя много веселого, здорового смеха. Его содержание четко сформулировано Галей в «Сорочинской ярмарке»: «У меня как будто на душе усмехается: и весело, и хорошо ей». Но смеются у Гоголя только христиане-славяне: украинцы и пленившая своей красотой Андрея полячка. Хохочут парубки, смеется Солопий Черевик в разговоре с голопупенковым сыном. Беседа о красной свитке делает гостей Черевика «еще веселее прежнего». Цитирую выборочно: «Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу»; «Увеличивший шум и хохот заставили очнуться» Черевика и его гостей. «Что я, в самом деле, будто дитя, — вскричала [Параска]… смеясь»; «Долго глядел [Черевик], смеясь невиданному капризу девушки»; «Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть». Но у находившегося в шумной толпе цыгана на губах не смех, а «язвительная улыбка». В «Тарасе Бульбе» возлюбленная Андрея смеется от души самым звонким и гармоничным смехом. Но «куча жиденков <…> с кудрявыми волосами, кричала и валялась в грязи», и никто из детей не смеется, хотя они играют. Взрослый еврей тоже не смеется, но сам смешон в глазах автора и украинских персонажей, т.к. похож на цыплёнка. С легкой руки Гоголя это неизменно смешащее читателя сравнение пошло гулять по произведениям разных авторов в русской литературе XIX в.

Живучесть гоголевского сравнения может быть объяснима тем, что уходит корнями в архитипический механизм снижения, осмеяния образа человека через его «расчеловечивание», уподобление животному. Архетип выявляет оскорбительный смысл подобного смеха. Конечно, при оценке отношения Гоголя к евреям, не следует преувеличивать его значение. «Антисемитизм Гоголя не имеет ничего индивидуального, конкретного, не исходит из знакомства с современной действительностью: это — естественный отголосок традиционного теологического представления о неведомом мире еврейства, это старый шаблон, по которому создавались типы евреев в русской и еврейской литературе» (Еврейская энциклопедия. — Т. 6. — СПб: Брокгауза и Ефрона, 1913). Презрительное отношение к бесправному, забитому, беспомощному и робкому еврею отразилось в русской литературе и на подмостках театров. Это был смешной, карикатурный персонаж, мимо которого — ради достижения легкого успеха у публики — не мог пройти автор. Зрители валом шли в заезжие театрики, где с постоянным успехом играли оперетку под названием «Удача от неудачи, или приключение в жидовской корчме». Публика в зале потешалась над хозяином корчмы, который со всевозможными ужимками и гримасами прыгал перед заезжим паном и гнусавым голосом пел немыслимую чепуху: «Спию писню ладзирду, шиннеркравер лицерби, шинимини канцерми…» Известен случай, когда цензура запретила к постановке пьесу, в которой евреи не являлись отрицательными персонажами; довод цензора был таков: «потому что жиды не могут и не должны быть добродетельными». Смеялись над евреем не только в низкопробных оперетках и водевилях, но и в произведениях русских писателей, закрепляя в сознании читателя отрицательный образ иноверца. У Н. Гоголя в «Тарасе Бульбе», когда запорожцы топили евреев: «Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе».

Смеяться веселым, жизнерадостным, свободным смехом евреи в русской литературе начали лишь на рубеже веков и начале XX столетия. Такой созидательный смех, укрепляющий жизненные устои и связи человека с человеком, встречаем в произведениях Короленко, Гарина-Михайловского, Чирикова, Куприна. Синонимом подобного смеха выступает «веселость» героев. Смеются, от души веселятся вместе с русскими детьми еврейские девочки и мальчики в повести Короленко «Братья Мендель». Маня, дочка Менделя, директора еврейской школы, при первом знакомстве с поляком Степой Дробышем «слегка покраснела, но потом звонко засмеялась и сама». Тринадцатилетняя внучка хозяйки постоялого двора Баси, застенчивая, молчаливая Фрума, «потупилась с улыбкой», услышав, как Фроим вслух объявил их женихом и невестой. Через некоторое время она «кинула на него быстрый, смеющийся взгляд». Сама Бася, расстроив план похищения Фрумы мальчиками, «залилась молодым смехом». Чаще всего веселым предстает перед читателем младший сын Менделей Фроим. Он, самый юный в компании друзей старшего брата Израиля, — душа всей гимназической компании. Фроим прекрасно танцует, едва ли не лучше всех в гимназии катается на коньках, глубоко и пылко влюбляется. Маленьким мальчиком он носит пейсы и национальную одежду, затем поступает в русскую гимназию, дружит с русскими и поляком и лишен каких-либо комплексов. Смех, улыбка, веселое выражение глаз свидетельствуют о том, что это полноценная, душевно здоровая, гармонично развивающаяся личность. «Его лицо все еще дышало юмором, и в глазах бегали искорки». «…в нем не было застенчивости, и глаза сверкали веселым задором». «Фроим весело светящимся взглядом смотрел вслед убегающим девочкам». «Фроим радостно улыбнулся, и оба брата пошли к дому». В повести Короленко смех не разделяет русских и евреев, когда одни смеются, а другие смешны, а объединяет их: те и другие — субъекты общего действия. После первого знакомства дети видного русского сановника и директора еврейской школы входят в дом «веселой гурьбой». Во время приезда в город ребе Акивы на улице собирается толпа. Автор пишет: «В нашей кучке (ее составляют двое русских, поляк и два еврея) порой раздавался смех». В гимназии, вспоминает рассказчик, «евреи сами смеялись над французом и позволяли смеяться над собой». «Когда в наш город приехал известный тогда рассказчик из еврейского быта Вейнберг <…> публика состояла наполовину из евреев… Евреи хохотали так же непринужденно, как часто русская публика хохотала над рассказами «из русского быта».

Новое качество смеха, которым смеются еврейские персонажи в произведениях Короленко, отличает автора от рассмотренных выше писателей. Семантика такого смеха ясно сформулирована в повести Короленко русским рассказчиком: «Мы как-то не чувствовали, не ощущали наших национальностей». Ее поясняет поляк Дробыш: «Начинает зарождаться национальность общечеловеков». Такой смех и маркированное им новое отношение авторов к евреям получают в русской литературе начала XX века права гражданства. «Хорошим» смехом смеются евреи и в повести Короленко «Без языка», смеются с чувством собственного достоинства, искренне, внутренне раскованно — среди родных и друзей. Обратимся к тексту повести. Мистер Борк вернулся из синагоги. «Он стоял за столом, покачивался и жужжал свои молитвы с закрытыми глазами… а из третьей комнаты доносился смех молодого Джона [его сына], вернувшегося из своей «коллегии» и рассказывавшего своей сестре и Аннушке что-то веселое». Далее мистер Борк сокрушается по поводу новых порядков в синагоге, установившихся с приходом туда молодых евреев: «Они и молятся, и смеются, и говорят о своих делах <…> И долго еще эти два человека, старый еврей и молодой лозищанин, сидели вечером и говорили о том, как верят в Америке. А в соседней комнате молодые люди все болтали и смеялись». «Смех и разговоры в соседней комнате стихли, и молодой Джон вышел, играя своей цепочкой».

Народник, затем социалист по убеждениям, гуманист по своей нравственной позиции, знаток народной жизни в ее глубинных противоречиях, Короленко в конце XIX в начале XX века стал известнейшим в России писателем, о нем с сочувствием и одобрением отзывался Лев Толстой. Сборник его «Очерков и рассказов» неоднократно переиздавался. Современниками В.Г. Короленко воспринимался как «зеркало русской совести», ибо, как писал один из них (А.В. Амфитеатров), «нет на Руси другого писателя, которому общество так любовно и твердо верило бы», «в котором полнее видело бы все хорошее, что есть в переживаемом веке» (Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. — М., 1994. — Т. 3). Однако, как справедливо заметил еврейский публицист, «его (Короленко) художественный талант, его литературная деятельность, его писательская душа бесспорно принадлежали русской литературе; но его «душа» как человека, его сердце принадлежало всем национальностям, всему человечеству, ибо она одинаково громко и сильно отзывалась на горе и страдания и русского Макара, и заброшенного в тундре якута, и темного вотяка, и румына с Дуная, и бедного еврея Янкеля, и всех людей вообще, чей только стон или крик о помощи доходил до него» (Вермель С.С. Короленко и евреи (воспоминания, письма). — М., 1924).

Анатолий Моисеевич Мучник

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

20 + 8 =