Израильский Маяковский.


Таким и остался навсегда его образ в истории ивритской поэзии.  У Александра Пэнна было две Родины, которые он не делил на историческую и доисторическую и ни от одной из них никогда не отказывался.  Он любил Святую Землю, но никогда не забывал Россию.  В течение нескольких десятилетий, его творчество было мостом связывавшим русскую и и ивритскую культуры.

Александр Пэнн родился по одним сведениям в 1902 году по другим-в 1906, в Нижнеколымске, что в Якутии.  Матери своей он толком и не знал.  Спустя два месяца после рождения Александра , она уехала в Москву, к своему мужу Иосифу Штерну, по дороге простудилась и вскоре умерла.  Отец Александра искал счастья в Москве и оставил сына на попечение деда-охотника по материнской линии.  В биографии Пэнна много неясного.  Его отца, биографы Пэнна считают потомком легендарного Шнеур Залмана из Ляд. Мать Пэнна происходила из аристократической шведской семьи и принадлежала к секте субботников.  Сам Пэнн утверждал что его предком по материнской линии является полярник, шведский граф Йенсен.  Но это лишь одна из версий. Часть биографов Пэнна ставили под сомнение достоверность этих биографических данных и были даже такие, которые утверждали, что отец Пэнна вовсе не был евреем.  Первые 10 лет своей жизни, Пэнн прожил у деда — охотника и рыболова.  После смерти деда, которого смертельно ранил на охоте белый медведь, десятилетний Александр отправляется через всю Россию искать отца.  Он преодолевает огромные расстояния от берегов Северного ледовитого океана до Кавказа, пешком идет через тайгу, бродяжничает и ночует где придется : то на вокзалах, то под открытым небом.

В 1920 году он добрался до Москвы и здесь разыскал своего отца, который наконец-то занялся воспитанием сына.  Под присмотром отца, Александр заканчивает среднюю школу, затем продолжает учебу в Государственном Институте Слова и государственном техникуме кинематографии . Одновременно, он серьезно занимается боксом, выступая на ринге и добиваясь серьезных спортивных результатов.  Здесь же, в Москве, Александр по настоянию отца проходит гиюр — переход в иудаизм , поскольку его мать по законам иудаизма не считалась еврейкой.  Также благодаря отцу, Пэнн сближается с молодежными сионистскими организациями и участвует в их деятельности.  В частности, будучи хорошим боксером, он вскоре стал тренером по боксу в еврейском спортивном обществе «Маккаби»( по совместительству в спортивном обществе «Динамо»).

В это же время Пэнн публикует первые свои стихи, которые он писал с юных лет.  Первое его стихотворение опубликованное в журнале «Крестьянская нива» называлось «Беспризорный» и было посвящено годам бродяжничества Пэнна, которые навсегда оставили след в его жизни и творчестве.  Молодой талант не остался незамеченным.  Поэт-символист Иван Рукавишников обратил внимание на творчество Пэнна и ввел его в круг московских поэтов.  Так юный поэт познакомился со многими представителями серебрянного века русской поэзии.  Ему посчастливилось быть лично знакомым с Есениным и Маяковским.  Особенно он сблизился с Маяковским.  Пэнн читал ему свои стихи, а Маяковский слушал. В юном поэте Маяковский увидел яркий талант и не жалел для него своего времени.  Творчество Маяковского оказало колоссальное влияние на Пэнна и отразилось в его стихах.  Маяковский был кумиром Пэнна на протяжении всей его жизни и творчества.  До сих пор Александр Пэнн считается лучшим переводчиком стихов Маяковского на иврит.  Это был один из самых ярких и счастливых периодов в жизни Пэнна.  Но длился он не долго.

В 1926 году Пэн арестован по обвинению в сионизме.  Александр отверг предъявленные ему обвинения, но также категорически отверг предъявленное ему требование публично заявить о своем неприятии сионизма.  После этого отказа, Пэнн был сослан в Узбекистан, где провел год.  В ссылке он оказался вместе с активистами сионистских организаций , но не только не сблизился, а напротив, нередко конфликтовал с ними.  Впрочем, он конфликтовал не только с ними , но и с надзиравшим начальством и с местной администрацией.  И те, кому приходилось с ним сталкиваться, почувствовали что называется на себе его нелегкий характер.  Неоднократно он совершает побеги из ссылки и неизвестно чем бы все закончилось для него и как сложилась бы судьба израильского Маяковского, но за него вступилась вторая жена М. Горького, председатель Ассоциации помощи политическим заключенным (действовала с 1920 по 1938 годы) Е.М. Пешкова, которая добилась освобождения Пэнна и помогла ему выехать в Палестину.  Пэнн уезжает немедленно после освобождения.                                                                                              — Хотите чтобы я был сионистом? Хорошо, я буду сионистом!  Палестина? Пусть будет Палестина! — в сердцах заявляет он перед отъездом.                                                                                     В этих словах гнев , обида, разочарование.  Но в них проявился и гордый, независимый нрав поэта.  Он не стал ни просить, ни требовать, ни оправдываться.  Просто повернулся и уехал.

В Палестине ему приходится нелегко. Пэнн работает разнорабочим на апельсиновых плантациях, перебиваясь временными заработками во время сбора урожая цитрусовых. Свою жизнь и переживания на новом месте Пэнн выражает в стихах:                                                       Солнце — ад раскаленный.                                                                     Мой клочок земли — кактус да песок.                                                         Я открыто бросаю тебе:  Не могу!                                                           Не могу этот стон очага,                                                                        Этот хамсин с разъяренной мордой,                                                     Эту жизнь на острие шипа —                                                                 Звать родиной. Отчизной.                                                              Древнее бешенство дает мне пламя своего голоса,                             Но я не могу… Пока — не могу!                                                            Таким было его первое впечатление от встречи с Палестиной.    Но он не только выживает, но и активно участвует в строительстве новой жизни.  Пэнн поселился в Реховоте — в то время стремительно растущем сельскохозяйственном поселении в двадцати километрах от Тель-Авива и принимает активное участие в жизни и работе местных поселенческих организаций, работает разнорабочим на стройке, сторожем, становится одним из первых инструкторов по боксу в спортивном обществе «А-Поэль» («Рабочий»).  Его восхищают энтузиазм поселенцев и их самоотверженные усилия по освоению бесплодных земель.  Настроения Пэнна постепенно меняются и он нелегко, но принимает новую жизнь.  «Какая-никакая, ветхая, заброшенная, но все же — Родина…»-пишет он в этот период своей жизни.

Пэнн быстро осваивает новый язык.  Его учителем иврита был знаменитый Х.Н. Бялик, который называл Пэнна «шабес гоем еврейской поэзии».  Талант Пэнна был замечен и на его новой Родине.  Не только Бялик, но так же Авраам Шленскиий — другой известный поэт и публицист принял деятельное участие в становлении Пэнна как поэта на новой Родине.    Авраам Шленский перевел несколько ранних стихотворений Пэнна на иврит и всячески укреплял веру молодого поэта в собственные силы.  Уже спустя два года после приезда в Палестину, Пэнн начал писать стихи на иврите.  Первое же своем стихотворении на иврите «Новая родина», (1929) стало своеобразным манифестом Пэнна, в котором он провозгласил цели своего творчества: служить сближению двух народов, двух культур — русской и ивритской .                                  НОВАЯ РОДИНА                                                                                     Для новой Родины.                                                                                 Для чуждых берегов,                                                                                Для нежных рощ, где зреют апельсины,                                                Как грешник, соблазнен,                                                                Исторгнут из снегов.                                                                                   Я брошен в жар пустынь, в ад шаркии, хамсина                                    Из крови тяжб она  Возникла, как виденье.                                                 Упорная, чужая в знойной мгле.                                                          Какое же сложу я песнопенье                                                                 Ей, надо мной склоненной легкой тенью,                                            Древней всех колыбельных на земле?                                                 Люблю ее,                                                                                              Хотя она сурова,                                                                                        Но дни мои влача среди тревог и мук,                                              Судьбу рожденья                                                                                 Моего второго                                                                                            Не вырву я из этих бедных рук.                                                           Слепящий зной!                                                                                         Ей в наготу худую                                                                              Лопаты и кирки врезаются, звеня.                                                             И негодую я,                                                                                              Но, видя высь седую,                                                                            Шепчу: «О, древняя, прости меня!»                                                            Я не пришел к тебе,                                                                              Неся и щит и знамя,                                                                                  Но, возмущенный дикою враждой,                                                       Тебя — от скал                                                                                            До пальм с зелеными листами —                                                      Жалея, звал я родиной второй.                                                              Все вижу я тебя безмолвной, терпеливой,                                               В палатке бедуин, набут и шубрия                                                   Библейской простотой                                                                            Своей неприхотливой                                                                                Средь кактусов-ежей в пустыне молчаливой                                        Влекут меня блуждать в пространстве бытия.                                      Встречая друга, подавать я буду                                                          Худую руку,                                                                                         Говорить: «Шалом!,                                                                               Змий обольстил,                                                                                       Принес я в жертву чудо,                                                                        Прельстясь поддельным золотым кольцом.                                               Без цели в даль твою                                                                          Гляжу я безотрадно,                                                                               Твой зной мне в горло льет расплавленную медь.                      Порывы все мои                                                                                        Ты душишь беспощадно                                                                             И не даешь дерзать и сметь!                                                                  Дай все, что сможешь дать:                                                                        Миг радости нежданной,                                                                    Печаль разбитых чувств, холодную слезу,                                                                                                            Я все снесу легко,                                                                                 Лишь только б неустанно                                                                           С тобой встречать и бурю и грозу!                                                     Огонь твой вечный мне                                                                    Плеснул лишь на мгновенье,                                                               Едва коснулся он до уст моих.                                                          Оружие мое                                                                                          Взяла ты на храненье,                                                                                С холодной изморозью дум былых.                                                     Воскресни, древняя!                                                                            Вокруг все — глухо, немо,                                                                      Лишь время гонит дни, как подъяремный скот,                                    Пустыня знойная,                                                                                     Как динамитный демон,                                                                         Мозг из костей и кровь из жил сосет.                                                    Еще для правды всей                                                                               Не пробил час великий,                                                                            Не стану прятаться, как хвост поджавший пес:                                      От немоты твоей.                                                                                  Скопившей плач и крики,                                                                   Спасут лишь молнии да громы гроз.                                                       Когда моя заря                                                                                        Блеснет огнем багровым                                                                            И стрелами лучей пронзит ночную тьму,                                                   То в сон твоих полей                                                                           Ворвусь я гимном новым                                                                            И знамя будущего подниму.                                                                       И зазвучит тогда                                                                              Победно, полнокровно                                                                       Посеянный в твоем песчаном сердце стих,                                              И перекликнутся                                                                                        По-братски в нем любовно  Израиль,                                                    СССР —  две родины моих.                                                                        Этот стих был написан Пэнном в 1929 году — время, когда его слава стремительно росла.

Колоссальный успех имеет его любовная лирика.  Чего только стоят такие его строки:                                                                                     «…О всемогущая, безмолвная моя!                                                        Как описать тебя, когда мой стих робеет                                               Пред тихой прелестью и скромностью твоей,                                       Любимая моя, подруга и сестра?!»                                                             В его стихах гармонично сливаются библейский эпос и рифма Маяковского, которые воплощаются в ожившем древнем языке .  На творчество Пэнна оказало большое влияние творчество его друга и соперника Авраама Шленского и Натана Альтермана — реформаторов древнего языка.  И Шленский и Альтерман оживили иврит . Их стихи — это иврит, который люди используют ежедневно в быту, на улице, словом — в общении.  Этой традиции следует и Александр Пэнн, стихи которого положили начало израильской эстраде.  Стихи Пэнна очень мелодичные, они легко ложатся на музыку. Такие его стихотворения как «Земля моя, земля» или «Песня пьяницы» навсегда стали классикой ивритской эстрадной песни.    Так, вместе со своим другом и впоследствии соперником Авраамом Шленским, Пэнн стал одним из создателем нового жанра в молодой поэзии зарождающейся культуры — ивритского шансона.

Но этим вклад Пэнна в развитие молодой ивритской культуры не ограничивается.  Он становится одним из создателей израильского кинематографа, приняв активное участие в создании первой в Израиле киностудии «Моледет»(Родина), совместно с режиссером и продюсером Натаном Аксельродом (1905-1987)  Также он ведет рифмованную колонку посвященную самым злободневным темам в главной газете еврейского анклава в Палестине того времени «Давар» и одновременно является членом репертуарной комиссии театра «Габима»(«Сцена»), созданного выходцами из России.  Его песни исполняются в первом звуковом фильме на иврите «Зо ХаАрец».  Воспевающем поселенческую деятельность сионистов в Палестине (режиссер Барух Агадати)  Перед Пэнном открываются перспективы блестящей карьеры, но он жертвует ими во имя собственных убеждений.  Именно в это время формируются политические взгляды Пэнна как убежденного коммуниста.  Он решительно отвергает усиливающуюся между евреями и арабами вражду.  В его знаменитой поэме «Ханаан», написанной в 1931 году есть и такие строки:                                                                                   «И кто вражду в нас растравил?                                                                И братья мы не по крови ли —                                                                  Ты, Исаак, ты, Исмаил                                                                            Что землю потом здесь поили?                                                                 И кто вражду в нас растравил?                                                                  И братья мы не по крови ли?»

Подобно Владимиру Маяковскому — своему учителю и кумиру, он становится трибуном ивритской поэзии.  «Я пожертвовал красотой ради сути, — пишет он, — и посвятил свою поэзию активной борьбе, служению делу социализма и мира во всем мире».    Он пожертвовал не только красотой формы , но и многим другим — карьерой и многими социальными благами, которые казалось сами шли к нему.  Но он их отверг ради своих убеждений.  В то время, многим в еврейском анклаве Палестины импонировали идеи Муссолини и Франко о сильном национальном государстве.  Пэнн был первым среди ивритских поэтов, кто начал обличать уродливую сущность фашизма и войны в поэме «Испания на костре».    Пэнн не делит своих соотечественников — евреев и арабов на своих и чужих.  Убежденный антифашист, в своих стихах и поэмах он клеймит войну, социальную несправедливость и национализм .  В поэме «Мир в осаде» (1942), которую Пэнн называет «Поэма об измене и верности», он клеймит малодушие тех, кто из-за трусости или из-за корыстных интересов предали мир и привели к власти нацистов:  «Правому реформистскому рабочему движению в Европе, которое своим предательством (до и после Мюнхенского соглашения) прямо и косвенно способствовало возникновению и упрочению национал-фашизма.                            «Словом жадным хочу рассказать я,                                                      Словом высохшим, жаждущим хлеба,                                                 Рассказать о потерянном брате.                                                             Об утратившем землю и небо.                                                        Верный — изредка, чаще — предатель.                                                 Спотыкался и ползал он слепо,                                                                 И о нем, не достойном проклятья,                                                    Словом высохшим, жаждущим хлеба,                                            Словом жадным хочу рассказать я.»

Вражде и социальной несправедливости он противопоставляет свои идеалы:                                                                                                  «Тебя провижу я в цвету,                                                                            В расцвете дружбы и богатства:                                            Осуществленную мечту —                                                                Народов равенство и братство.                                                           Тебя провижу я в цвету,                                                                             В расцвете дружбы и богатства.»                                                         Пэнн прославляет победы Красной Армии и сердечно приветствует освобождение Европы от нацизма.    Не обходит он в своем творчестве и темы Катастрофы европейского еврейства.  Стихотворение «ПОМИНАЛЬНАЯ СВЕЧА» Пэнн посвящает памяти еврейских детей,  замученных нацистами:                              «Бледней тебя нету, Ханэле,                                                                      И памяти нет страшней.                                                                            На этой войне ты, Ханэле,                                                                Сквозь десять прошла смертей.                                                              Но искорка света, Ханэле,                                                                          В улыбке жила твоей.»

Он также обличает британских колонизаторов, которые в представлении Пэнна были главными виновниками кровопролитной вражды между евреями и арабами.  В 1947 году он написал стих, обращенный к британским коланизаторам, который назвал «Ла-омдим ал дами» («Стоящим на крови…»):                                                   Стоящий на крови людской                                                                  Пусть забудет покой!                                                                           Пусть придет к нему ужас ночной и дневной,                                       Пусть судят его мои дни и ночи,                                                          Пусть глядят на него убитого очи.                                                           Пусть покойник грозит ему желтой рукой —                                             Пусть забудет покой                                                                        Стоящий на крови людской!                                                           Глумящийся над сиротой                                                                            И над детской слезой —                                                                       Навсегда пусть забудет про сон и покой!                                           Пусть всегда он чувствует за спиною                                         Мертвецов дыхание ледяное.                                                             Пусть память его наполнится мной.                                                  Стоящий на крови людской                                                                 Пусть забудет покой!..                                                                    Стоящий на крови людской!                                                          (Перевод Д. Самойлова)

Образование государства Израиль неразрывно связано в восприятии Пэнна с кровопролитной войной, трагедией и гибелью людей, которые могли жить вместе в мире и дружбе.  К этой теме он обращается постоянно. «Иерусалимский вечер», один из таких стихов Пэнна:          ИЕРУСАЛИМСКИЙ ВЕЧЕР                                                                  Было тихо.                                                                                          Только горы,                                                                                      Оцепив старинный страх,                                                               Стерегли кремневый город,                                                           Захлебнувшийся в ветрах.                                                                         В неожиданную темень,                                                                 Отпылав, плыла одна                                                                   Окровавленная тема                                                                     Умирающего дня.                                                                                Стыли церкви, минареты,                                                                    Вился шелк бород и пейс.                                                                    Шла, одетая в запреты,                                                              Фанатическая спесь.                                                                                   И на зубчатые башни,                                                                               На могилы всех богов                                                                       Домино прискальной пашни                                                               Набегало из лугов.                                                                                      А навстречу, пуст и ломок,                                                                     Под ажуром пелены                                                                Стеариновый обломок                                                                Новорожденной луны.                                                                       Древний город — он расколот!                                                                     В пальцах тропок и путей                                                                       Был зажат лиловый холод                                                Злоумышленных затей.                                                                    Ливень хлесткий, ливень колкий                                                Взбудоражил грани зон:                                                                        Иглы пуль, смертей осколки                                                       Растерзали в клочья сон.                                                                       Счет могилами оплачен.                                                                      Стало тихо.                                                                                             Спит Салим,                                                                                                Спит Моисей, и, в небо плача,                                                          Стонет Иерусалим…                                                                    1948  Перевод автора

Пожалуй он был единственным из ивритских поэтов, кто поднял в своем творчестве тему  бегства палестинских арабов 1948 года — так называемой Накбы и посвятил трагедии изгнания и смерти свои стихи в сборнике «Арабские мотивы»:                                                                  1. Песня согнанных с земли                                                                Пошел колодец к ведру,                                                                            Пришла гора к Магомету.                                                                           Я бедность свою залатаю мешком                                                     Твоего горячего лета.                                                                         Черное солнце в моем дому                                                                    Не дарит радости взгляду.                                                                     Тебя, что была мое масло и хлеб,                                                Превратило в бич и досаду.                                                                 Ночь заперта на засов.                                                                      Дорога моя раскололась.                                                                             Ко мне из ограбленной борозды                                                      Тянешь усохший колос.                                                                      Обуглились руки мои в огне.                                                                Петух не кричит над забором.                                                               Мои мертвецы колыбельную песнь                                                    Поют замогильным хором.                                                             Колодец потерял водро,                                                                            Гора предала Магомета.                                                                     Спаси колосья моих полей                                                                       От гибели и от навета.                                                                              Скрепи распавшийся ком земли.                                                           Верни мне жизнь и обитель.                                                                   Где ты, Исаак, где ты, мой брат,                                                            Где ты, Авраам, мой родитель?..

2. Покинутая деревня                                                                                Здесь расплакался дым.                                                                       Здесь огонь утвердился.                                                                         Здесь малый домишко ждет,                                                                   Чтоб смех в него возвратился.                                                                 Не квохчут куры в пыли.                                                                           Не молится виноградарь.                                                              Сиротство желтых полей                                                                             За рухнувшею оградой.                                                                          Здесь стоном стонет стена,                                                                   Здесь камень лежит, стеная.                                                                 Здесь, словно знамя беды,                                                         Оставленная абайя.                                                                               Владей, поджигатель!                                                                   Ступай                                                                                               Железной пятой по телу!                                                                       Здесь пахарь идет чужой                                                                           По отнятому наделу.                                                                            Здесь слышен сдавленный всхлип —                                                      Земля!                                                                                                      Пойми, что он значит;                                                                                  Не Рахэль плачет в тиши —                                                                    Агарь над сынами плачет.

После провозглашения Государства Израиль Пэнн вступил в Израильскую коммунистическую партию (До 1952 года, Коммунистическая партия Палестины) и в это же время возглавляет литературное приложение газеты Израильской компартии «Коль ха-ам».    В его мировоззрении было немало противоречий и далеко не все было разложено по полочкам.  В его коммунистических убеждениях нашлось место и мессианским идеям иудаизма и прежде всего идее богоизбранности еврейского народа .  «Я… коммунист-еврей… и чем сильнее звучит во мне коммунист, тем выше взмывает во мне еврей», пишет Пэнн в своем стихотворении «Ани ехуди» («Я еврей», 1948) .  Но это было его видение, его убеждения, с которыми он никогда не шел на компромисс, сверяя свои взгляды с общепринятыми мнениями или линией партии.  Он всегда думал, говорил, писал и делал только то, в чем был убежден и что считал необходимым.  Едва ли кто-то из его критиков сможет когда-нибудь доказать обратное.  За свои убеждения Пэнн как поэт поплатился очень дорого .  Литературные и официальные круги Израиля объявили Пэнну настоящий бойкот.  Многие годы его произведения почти не публиковались, для литературных критиков его творчество стало «табу» — на его стихи не писались ни литературно-критические статьи , ни рецензии. Они даже не упоминались в литературной критике.  По радио нередко звучали песни на стихи Пэнна, но при этом объявлялось: «Стихи неизвестного поэта».  Поэт Натан Альтерман, хорошо знавший и ценивший творчество Пэнна как-то открыто заявил в один из дней рождения Пэнна, что: «Если бы он(Пэнн) не принадлежал к этому (коммунистическому) лагерю, то, без сомнения, сегодняшний день стал бы праздником для всех общественных кругов и торжеством новой ивритской поэзии».    Сам Пэнн с горечью замечал по поводу своей творческой судьбы,что: «в условиях израильской демократии с человеком могут сделать все что угодно, даже упрятать в гетто».

Будучи убежденным коммунистом, он тем не менее никогда не сверяет своих взглядов и убеждений с генеральной линией партии. На все у него есть свое собственное мнение, которое он ни от кого не скрывает и не раздумывая идет на открытый конфликт ради своих убеждений даже с соратниками по борьбе.  Он категорически отверг просьбу руководства компартии Израиля  написать стих в память об И.В. Сталине.  При том, что Пэнн заявил, что о Сталине не напишет ни слова, однако сам предложил написать стих в память о советском композиторе Сергее Прокофьеве, умершем в один день со Сталиным.  В 1959 г. вместе с дочерью Синильгой Пэнн по приглашению Союза Писателей СССР приезжает в Москву, где принял участие в работе Второго съезда советских писателей.  Здесь он встречается с Борисом Пастернаком, Назымом Хикметом, Александром Фадеевым…  Своему кумиру, Владимиру Маяковскому он посвящает идущие из самого сердца строки, которые родились скорее всего прямо на площади Маяковского у памятника великому поэту,                                                                                                                   Ни славы груз, ни многопудье бронзы                                           Сдержать не в силах звоном бьющий шаг.                                        Через хребты веков на все вопросы                                            Потомков любопытных, не спеша,                                                          Ты отвечаешь, распахнув пиджак.                                                                                                   …Да, это ты!                                                                                                                 С глазами Азраила,                                                                                     И светлых дум слуга и следопыт.                                                              Я подхожу, поэт из Израиля,                                                                Тебя переводивший на иврит.                                                                   В моей стране, ломая слов преграды,                                               Вгоняя в пот жрецов елейных рифм,                                                        Я нес тебя с собой на все эстрады,                                                  Твоим стихом толпу их покорив.

Пэнн восхищен и снова очарован Москвой , которую не видел более тридцати лет:                                                                                «Врываюсь в широту Москвы                                                                      И все не в силах наглядеться!                                                           Москва мне открывает сердце,                                                            Ведь мы по-братски с ней близки.»                                                         Его уговаривают остаться в Москве, предлагают прекрасные условия, но Пэнн категорически отказывается, хотя когда-то он писал :         «Мне тесно быть в себе, а родина мала:                                           Восстали на мои студеные истоки                                                       Всей Библии жара, всей Библии хула,                                                      А на мои грехи — все древние пророки».                                        Подобно дереву , он кровно связан со своей землей, и как дерево как-будто врос в нее.  Он никогда не забывает Россию, но его жизненные корни уже навсегда неразрывно связаны с Палестиной.    При жизни поэта были изданы всего несколько сборников его поэзии:  На иврите- «Вселенная в осаде» («Тэвэль бэ-мацор», 1948), «Вдоль дороги» («Ле-орэх а-дэрэх», 1956), «Было или не было» («Хайя о ло хайя», 1972).  Последний сборник был издан в год смерти поэта.  В 1965 году в Москве , под редакцией Давида Самойлова был издан сборник стихов поэта на русском языке «Сердце в пути», более трети стихотворений которого были переведены с иврита самим Пэнном.  Стихотворения и поэмы Маяковского переведенные Пэнном на иврит были изданы отдельным сборником в 1950году .  Перу поэта также принадлежит пьеса » Кулам кэ-эхад», («Все как один», изданная в 1952 году.    Уже после смерти поэта были изданы дополнительные сборники его стихов:  На иврите: «Рэхов ха-эцев а-хад-ситри», («Улица односторонней печали», 1977год),  На иврите и на русском: «Лейлот бли гаг» («Ночи без крыши», 1985, по названию главной поэмы в сборнике).

В последние годы своей жизни поэт был тяжело болен.  У него развилась тяжелая форма диабета, ему ампутировали сначала одну ногу, потом другую.  Несмотря на тяжелую болезнь Пэнн продолжал творить и активно участвовал в жизни своей новой родины.  До последнего своего дня, он был членом израильского Комитета борьбы за мир и Движения дружбы «Израиль — Советский Союз», продолжал писать для газеты израильских коммунистов «Коль ха-ам»  Но главные его усилия в эти последние годы его жизни были направлены на помощь молодым поэтам, которых он опекал с отеческой заботой.  Его дом на улице Дизенгоф в самом центре Тель-Авива, где поэт прожил все последние годы своей жизни, стал творческой мастерской, в которой начиналась карьера таких известных впоследствии ивритских поэтов и критиков как Давид Авидан, Габриэль Мокед, Сасон Сомэх и Яков Бессер, Шай Шавит.  Он внимательно прочитывал стихи молодых поэтов , затем говорил: «Ну что ж , по содержанию хорошо… А теперь давай поработаем над тем, как написано».  У него всегда и для всех находилось время.    Умирал поэт мучительно. Кроме ампутации обеих ног, он перенес обширный инфаркт .  Он умирал в полном одиночестве, никого к себе не допуская.  Единственной кто не не разлучалась с ним в эти последние дни жизни поэта была его жена Рахель, с которой они прожили вместе 37 лет.  Приходила навестить умирающего поэта и его вторая жена (Рахель была третьей) — известная израильская актриса Ханна Ровина. Она поддерживала Рахель как могла.  Дочь поэта от второго брака — Илана Ровина, ставшая певицей, навестила отца лишь раз.  Во время своего визита она попросила отца разрешить ей исполнить песню на его стихи на предстоящем фестивале в честь Дня Независимости.  Отец ответил согласием.  Он умер как раз в тот самый день, в то самое время, когда его дочь исполняла на фестивале в честь Дня Независимости песню на стихи отца. Называлась песня «Баллада о моей юности».  По воспоминаниям Синильги — дочери поэта от брака с Рахелью, его последним словом было «Шалом».  Так закончилась жизнь Александра Пэнна — человека с взрывным характером, неукротимого, когда-то неотразимого красавца под два метра ростом и щеголя, любимца женщин, который и сам был к ним неравнодушен так же как и к спиртному почти до последних дней своей жизни.    Почтить память израильского Маяковского пришли и друзья и недруги.  Дочь Синильга, безумно любившая отца и следовавшая за ним повсюду, была безутешна и во время похорон потеряла сознание.  Дочь от второго брака Пэнна — Илана была не в силах простить отцу обиду за мать и прямо заявила , что не жалеет его.  Две вдовы — Ханна и Рахель поддерживали друг друга как могли и сообща приводили в чувство Синильгу..  До конца своей жизни, она умерла в 1980 году в возрасте 91 года, Ханна в сопровождении Рахели каждый год приносила на могилу Пэнна цветы.

У него был сложный характер и он не был образцом примерного семьянина.  Почти сразу же по прибытии в Палестину, он женился на Белле Дан.  У Беллы был жених, но Пэнн заявил, что если она не ответит ему взаимностью, он застрелится.  Белла не ответила.  Тогда Александр выполнил свою угрозу. Ему повезло, он остался жив , а Белла после этого поступка Пэнна ответила ему взаимностью.  У них родилось двое детей-сын и дочь.  Спустя какое-то время, Пэнн влюбился в королеву сцены, как тогда называли Ханну Ровину — актрису театра Габима, которая была старше его на 17 лет.  Пэнн покорно следовал за ней по всему миру, где Ханна была на гастролях.  Однажды, когда Пэнн отсутствовал, от тяжелой болезни умер его сын.  Когда Пэнн вернулся домой , жена не пустила его даже на порог.  С Ханной Ровиной он прожил год.  Через год Ханна родила Пэнну дочь — Илану. Роды были тяжелыми, Ханна провела в больнице долгие месяцы.  А Пэнн влюбился в одну из медсестер ухаживавших за его женой — Рахель, с которой он прожил вместе 37 лет.  Он не был ни идеальным мужем, ни хорошим отцом.  Он любил часто уходить из дому и подолгу бродить в незнакомых местах , забыв о доме, семье, обо всем… Она терпела его многочисленные флирты и измены, она прощала ему невнимание к семье, она прощала ему все, потому что любила его таким, какой он есть и не пыталась приручить.  И Пэнн не забыл ее в своем творчестве посвятив ей целый цикл стихотворений, который он так и назвал:                                                                                               «СТИХИ О ТЕБЕ»                                                                                                      Рахэли — жене и другу                                                                                   1. Твоим рукам                                                                                            Пою сиянье рук твоих и пальцев нежность,   трепещущих взволнованно и юно, —                                                                               Они ведь жизни смысл без устали прядут,   и скромной силе их едва ли есть предел.                                                                                           По ним скучал смычок, об их прикосновенье   мечтали в тишине всех инструментов струны,                                                                                 И только потому, что музыки язык   отвергла ты, рояль концертный помрачнел.                                                                                               Пою духовность рук твоих.                                                                         Не выставляли   они своей красы толпе на обозренье,                           Их голос был так тверд, так страстно убеждал,   что будничной борьбой стал будущего зов.                                                                       Ты в суете сует их песню закалила   и вверила борьбе и веру, и прозренье,                                                                                                    И трудолюбие, и горечь этих рук,   чей взмах или покой красноречивей слов.                                                                                                           Пою величье рук твоих и добрых пальцев.                        Расплескиваешь ты тепло их не напрасно —                                            Оно торопится людей в беде согреть   и упасти от горести детей.        Их формы не испортили мозоли —   движенья их как будто гимн прекрасный                                                                                            Всему правдивому и честному всему   в кипенье яростном сражающихся дней.                                                                                    2. На демонстрации.                                                                   Озаряемый пламенным гневом своим,   сотрясаемый маршем голодных когорт,                                                                                 Стоны бедности город несет, как плакат,   пробивающий стены и свод голубой.                                                                                                        И печатают лозунги тыщи подошв   на асфальте, который годами истерт.                                                                                                           И по этому городу шествуешь ты,   и тяжелое знамя шумит над тобой.                                                                                                           И не в яростных криках шагающих толп   выраженье души молчаливой твоей,                                                                                                           И не взрывчатой ненавистью ты сильна —   твоя ненависть тем и страшна, что нема.                                                                                    За оградой спокойствия ярость твоя   оказалась и крови и флагов красней,                                                                                                       И когда бушевали нагайки вокруг.   не склоняясь, была ты, как вызов, пряма.                                                                                                        Ты была выше всех восхвалений, когда   не потупила перед жандармом тупым                                                                                Своих глаз — этих двух лебединых озер,   в чьих глубинах улыбка твоя зажжена.                                                                                               Замер вздыбленный город.                                                            Природа сама   любовалась великим твореньем своим.                       Ты со всеми слилась, ты светилась во всех,   всем, как воздух, понятна, как воздух, нужна.                                                                       3. Ты                                                                                                        Твой день рождается задолго до зари,   когда твои глаза еще о сне лепечут.                                                                                                     Он к изголовию приходит моему   с шеренгою забот, в которых боль твоя.                                                                                       Неповторимая, прилежная моя! —                                                    Работой каторжной испытанные плечи,                                                    И сила верности, которой меры нет,   непостижимая, как сила муравья…                                                                                       Предместья чадные толкуют о тебе,   трущобы шепчутся, одетые в отрепья,                                                                                                    Где сердце чуткое, глазастое твое   из дома в дом песет свой свет и свой бальзам.                                                                                              О простодушная, о добрая моя!                                                 Туберкулез в крови и горе в черном крепе                                 Содомом сделали твой день, но ты тверда —   плотинами ресниц закрыла путь слезам.                                                                                Не благодарности ты жаждешь — быстроты!                                     Чтобы поспеть туда, где человек слабеет,                                               И обессиленным ногам стать костылем,   улыбкой высветить уста, чья боль остра.                                                                                                  О всемогущая, безмолвная моя!                                                             Как описать тебя, когда мой стих робеет                                            Пред тихой прелестью и скромностью твоей,   любимая моя, подруга и сестра?!                                                                                       1955  Перевод Р. Морана

Свое видение собственных жизни и творчества, Пэнн выразил в стихотворении:                                                                     «СОВРЕМЕННЫЙ ГАМЛЕТ»                                                                                               «Быть или не быть,  вот в чем вопрос!»                                                   «Не быть?» —                                                                                               Не может быть!                                                                                            Я должен быть и буду сущим всюду,                                                    Чтоб каждым стуком сердца не забыть                                           Борьбы и жизни сути.                                                                                Не быть — не может быть!                                                                         «Не быть?» —                                                                                               Не может быть!                                                                                Взлететь я должен невесомой массой,                                                      С красавицей Офелией исшить                                                           Глоток зари на Марсе.                                                                                Не быть — не может быть!                                                                         «Не быть?» —                                                                                                Не может быть!                                                                                            Я проживаю год в теченье часа,                                                           Мне суждено из атома добыть                                                        Большое слово Счастье.                                                                           Не быть — не может быть!                                                                        «Не быть?» —                                                                                                Не может быть!                                                                                            Без глаз моих потухнут свет и грозы.                                                      Как идолов, пришла пора разбить,                                                      Шекспир, твои вопросы.                                                                           Не быть — не может быть!                                                                           1965

Как будто подводя итог своей жизни, Александр Пэнн написал эти строки:                                                                                                     Мне много довелось пройти дорог.                                                           И идолов разбить пришлось немало.                                                      Не раз я поднимал трепещущее знамя                                                       И многим женщинам дарил свою любовь.                                          Прощайте все:  Любовь, Дорога, Знамя и Свобода.                                И Родина моя любимая прощай!                                                     («Вдоль дороги»)

Творческие гены Пэнна проявились у его старшей дочери Зрубавелы, ставшей как и отец поэтессой.  Ее сын — внук Пэнна, Йонатан Файн (род. в 1959 г.) — продолжает традиции деда.  Файн хорошо знал деда и часто его навещал.  Сегодня Файн известный в Израиле писатель.  Он собирается писать книгу о своем деде.  «Его биография захватывает,а правду о его жизни никто из нас не знает» — говорит Файн.  О жизни Пэнна поставлено несколько пьес на израильской сцене.  Чаще всего его имя связывают с актрисой Ханой Ровиной, с которой у него был короткий, но бурный роман. Этот роман притягивает внимание интеллектуалов и творческой элиты гораздо больше чем непростая судьба и творчество израильского Маяковского , хотя жизнь и творчество Пэнна заслуживают не меньше внимания.

Влад Ривлин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

3 × пять =